ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ НАЙТИ ИНФОРМАЦИЮ ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ ПОИСКОМ


БИОГРАФИЯ


  • Биография писателей

  • Биографии актрис ( актёров )

  • Биографии певцов

  • Политические деятели / Биография политических деятелей


  • БІОГРАФІЯ

  • Біографія співака

  • Біографія письмеників

  • Біографії актрис ( акторів )

  • Політичні діячі



  • У НАС ИСКАЛИ


  • БІОГРАФІЯ ГРУШЕВСЬКИЙ

  • ЛІНА КОСТЕНКО БІОГРАФІЯ

  • БІОГРАФІЯ ЛЕСЯ УКРАЇНКА

  • БІОГРАФІЯ ІВАН КАРПЕНКО-КАРИЙ

  • БІОГРАФІЯ АННА АНДРЕЕВНА АХМАТОВА

  • БІОГРАФІЯ МИХАЙЛО ВАСИЛЬОВИЧ ЛОМОНОСОВ

  • БІОГРАФІЯ БАСТА

  • БІОГРАФІЯ МИКОЛА ВОРОНИЙ

  • БІОГРАФІЯ МИКОЛА ВІНГРАНОВСЬКИЙ

  • БІОГРАФІЯ МАРКО КРОПИВНИЦКИЙ

  • БІОГРАФІЯ СТАС МИХАЙЛОВ

  • БІОГРАФІЯ ІВАН ГНАТЮК


  • Новый
    Восстановить
    RSS ПОДПИСКА
    СТАТИСТИКА

    Біографія (грец. bios життя і grafo - пишу; життєпис) - послідовне зображення життя якого або особи від народження його до смерті. Завдання біографа, за визначенням Т. Карлейля, в тому, щоб «намалювати вірну картину людського земного мандрування». Не обмежуючись простим викладом зовнішніх фактів життя і цим відрізняючись від curriculum vitae і некролога, біографія ставить собі за мету якомога повніше зобразити духовне обличчя даної особи в усіх його проявах. Якщо з біографії вибираються тільки деякі характерні риси з життя та діяльності даної особи, то тоді виходить характеристика. Біографічна література надзвичайно велика. Біографи були вже в класичній старовині; такі, напр., Плутарх і Тацит. Зап.-Євр. середньовіччя знало біографії майже виключно у вигляді життєписів святих, але з XVI ст. з'явилися біографії людей світських. До-петровська Русь з особливою любов'ю займалася біографіями святих, але поряд з цим у словниках того часу, так званих Азбуковниках, зустрічаються біографії та іншого роду діячів, напр., Давньо-грецьких філософів. Біографія має надзвичайно важливе значення для цілого ряду наукових дисциплін, що мають те чи інше ставлення до людської особистості - психології, історії, педагогіки, соціології тощо, тому серед деяких наукових діячів виникла думка про організацію Біографічного Інституту для систематичного, всебічного наукового вивчення біографій « Інститут повинен являти собою як би графічну пам'ять людства, передаючи з покоління в покоління накопичений людьми життєвий досвід і знання. Разом з тим інститут повинен бути міжнародним адресним столом, де буде зареєстрований всякий, що відзначив так чи інакше свій життєвий шлях ».








    Валерий Шевчук
    Валерий Шевчук
    (Родился 20 августа 1939)

    САД ЖИТЕЙСКИЕ МНЕНИЙ, трудовые и ЧУВСТВ
    Я родился 20 августа 1939, а если уж говорить очень точно, то в 23.30 19
    августа, но записан был уже 20-м числом, в семье сапожника (так что я натуральный
    Шевчук) в городе Житомире. О род свой знаю не так и много, но кое-что таки знаю.
    Прадед мой по отцу - Тимофей Шевчук - жил в селе Каменка под Житомиром и
    был крепостным. Был совсем маленького роста, и господин, шутя, женил его с очень
    высокой девушкой. Этот Тимофей имел четырех сыновей: Ивана, Алексея, Захара и
    Романа. В селе остался Захар, который имел дочь Христе, а может, еще кого, остальные
    пошла в Житомир, потому что земли на всех не было, разве на друга. Мой дед Иван работал
    в разных местах (черных) при Житомирском магистратуре, в частности зажигал
    фонари на столбах. Алексей стал надзирателем в тюрьме, говорят, принимал участие в
    усмирение восставших узников, за что был награжден часами - в семье о
    нем говорили без уважения. Имел он двух сыновей: один стал милиционером, второй
    редактором райгазеты, майором и еще чем - закончил как алкоголик, дети их
    были весьма маленького роста, очевидно, прадеду гены пошли туда. Роман также
    был милиционером, а впоследствии сапожничал, после войны сидел в тюрьме как политический.
    Мой дед Иван имел дочерей Анну, Ольгу, Марию, Варвару, Евдокию, Зинаиду и сына
    Александра, моего отца. Был еще один мальчик, но малым умер. Сам дед был
    высокого роста, очень хороший характером и умер от тифа в начале 20-х годов.
    Женился он на Александре Полищук, родом из г. Романова (впоследствии Дзержинск).
    Александрин отец был отслужен солдат, мать ее увлеклась блестящими
    пуговицами и пошла за старого замуж. Было в них, кажется, двое дочерей, жили
    бедно, по крайней мере Александра стала служанкой у господ. В Житомир попала
    случайно. Было ей как-то очень весело, и она целый день пела. В это время
    проходил мимо барский двор кто-то из давних соседей.
    - Чего это ты, Александр, поешь? - Спросил.
    - А что?
    - Сегодня же твой отец умер.
    Пораженная этим, как и тем, что она в это время весело пела, Александра упала в
    меланхолию и целые дни спустя рыдала. Чтобы утешить ее и избавиться, господа
    посоветовали ей пойти на службу в Житомир к их знакомых и завезли девушку туда.
    Здесь ее впоследствии и встретил Иван Шевчук, взрыватель житомирских фонарей. Умерла
    она в 1947 году, прожив 72 года, я ее помню, была это человек своеобразного
    характера - я ее описал в «Теплой осени» и в «Набережной, 12».
    Прапрадед мой по матери Викентий Малецкий пришел в Житомир из Польши с двумя
    мальчиками (потом у него были и другие дети, все пятеро). Причина прихода
    нагаразд неизвестна - из Польши он чего убегал, лишившись там имущества. Детей
    изучил на столяров, но одевались они по-барски. Один из тех парней,
    пришел с отцом, оставил после себя большой род, другой, Ян, имел сына Фран-ца,
    моего родного деда, и девочку. Мать этих детей, моя прабабушка, умерла молодой, а как
    были дети малы, мой прадед погиб во время эпидемии холеры, кажется, в 1892
    году - его умертвили, а имущество сожгли. Франц воспитывался в детском доме,
    потом выучился на столяра. Женился на Варваре Квачкивською, и они имели двух
    детей: Юзефу, мать мою, и старшего от нее Яна (Иоанна), который погиб в войне
    1941 - 1945 годов как необмундированных. Варвара была дочерью мельника Тимофея
    Квачкивського. Разговорным языком в маминой семье была украинском, но записанные
    они были поляками. Франц Малецкий был высококвалифицированным столяром, поэтому
    семья жила сравнительно благополучно. Имел он хороший дом и мастерскую на Рудинский
    улице в Житомире - этот дом реквизировали за неуплату налога, - непомерный -
    наложили на него как на ремесленника в конце 20-х или начале 30-х годов; мой дед
    психологически не смог работать на фабрике, а только индивидуально. Мать всегда
    говорила, что внешне и характером, даже определенными привычками и предпочтениями я
    весьма похож именно на деда Франца, но я ни его, ни бабы Варвары в этом мире
    не застал: дед умер внезапно от заражения крови, было то в 1932 году. Через три
    месяца после смерти мужа умерла и моя бабушка, а его жена. Прожил Франц 45
    лет, как и его жена; интересно, что и родились они в один месяц, дед 3
    декабря, а баба 4-го. Дед прекрасно пел украинские песни, имел темно-синие глаза и
    был предметом растроганных воспоминаний моей матери - я описал его в «Доме на горе»
    как отца Александры Афанасьевны. Можно было бы осмотреть и родственников непрямого
    колена, но это я сделаю в другой раз.
    Было у меня достаточно богатое событиями и впечатлениями детство, и неудивительно; память
    моя начала фиксироваться с четырехлетнего возраста - был это 1943 год. Малым я имел
    способность все время куда забредаты и постоянно терялся. Впервые это произошло как раз
    1943 года, когда, рассердившись на брата, я направился в белый свет искать мать,
    пошла в то время на базар, и забрел на житомирскую Смолянка, именно туда, где, как
    рассказывали, варили детей на мыло. Тогда же я впервые попал в прессу: в
    оккупационной газете, выходившей на украинском языке, было напечатано объявление
    о моей пропаже, житомирское радио тогда тоже о том объявляло. Меня, однако, на
    мыло не сварили, был я родителями счастливо найден и принес домой, меня
    теперь пристально смотрели, не помешало мне еще несколько раз потеряться - эту свою
    роковую страсть я описал в рассказе «Первая бессонная ночь» (сб. «Долина
    источников »). Было у меня также несколько опасных для жизни ситуаций: из окна с
    моей вине упало мне на голову стекло и рассекли лоб, а второй раз мы с братом украли
    были в милиции, где тогда кратковременно сапожничал мой отец, обреза, получили
    патрона, что тогда не было проблемой; брат всадил его в обрез и нажал на
    крючок, а я высунулся, чтобы посмотреть, как будет вылетать пуля. Спасло меня то,
    что пуля была другого калибра и застряла в стволе, мне только сильно обожгло
    лоб. В другой раз я прицепился к тягача, меня там прищемили, я не мог
    отцепиться, когда же соскочил, меня протащило по мостовой, зчесавшы на ноге кожу.
    Были и другие случаи. В целом же это интересный калейдоскоп: война и послевоенные
    года, очереди за хлебом, пищевая недостаток, игры в войну, тем кровавые, патроны,
    солдатские каски, которые мы носили, оружие, лазание по скалам и по подземным ходам,
    которые вырыла вода на противоположной стороне реки, по послевоенных руинах,
    выкапывания из-под земли тухлых яиц с разбомбленной в войне яйцебазы - они
    частично оставались целы, и парни добывали их из земли десятками интерес к
    них был потому, что, когда их били, они взрывались, разнося невероятный сопух;
    школа, первые классы, где были переростки, замерзшее чернила - носили его с
    собой в чернильницах, которые прятались в мешочки с ворочком; холодные классы,
    отсутствие учебников, первые книги, которые удалось прочитать, первая учительница
    Мария Яковлевна (смотри «Дом на горе», где она описана), 12-я мужская начальная
    школа, где я проучился три года, затем перешел в 32-ю смешанную, также украинская
    школу.
    Но нет, здесь, кажется, самым калейдоскопом не обойтись. Я пошел в первый класс
    1946 году, до того в школе учился на два года старше меня брат Анатолий (нас
    в семье было только двое); таким возле него я выучил наизусть в пятилетнем
    возрасте букваря и потрясал соседей, что умею в пять лет читать. Мне показывали
    место, где надо прочитать, а зрительная память у меня весьма сильная, и я шпарив без
    заминочкы, будто читая, а в действительности говоря наизусть. Ходил я тогда по
    улице в штанах, сшитых из одеяла, на одной шлейци, в сделанном отцом
    взувачци с выдернутой из-под шлейки рубашкой и занимался, где только удавалось,
    декламацией стихов, а задавали в школе брату моему, нечто вроде:
    Опять солнце, опять день,
    Враг уничтожен на пень.
    А еще меня тогда называли «брехунци» за буйную фантазию и вымыслы.
    Несколько слов хочу сказать и о своих родителях. Отец мой Александр Шевчук был
    лицом довольно интересной. Один мальчик в многодетной семье, он блестяще окончил
    церковно-приходскую школу еще до революции (он 1903 рождения). По
    революции окончил семилетку и поступил на рабфак, но как единственный мужчина в семье
    вынужден был учебу бросить, хотя имел большое желание учиться дальше. Был в
    профдиячах, ударника (сохранилась одна интересная грамота с тех времен), вступил в
    коммунистическую партию, был послан в пригородный колхоз и несколько раз ездил на
    раскулачивание - под теми впечатлениями получил первые сомнения, потому раскулачивали,
    Когда он увидел, совсем бедных людей. Дописывал в житомирской областной газеты,
    а когда разразилась война, был оставлен в Житомире в подполье - мы имели из Житомира
    уехать, и уже не успели. Но явочные квартиры, которые он посетил, были пусты,
    к нему должны были прийти и не пришли, поэтому он только и делал, что скрывался,
    исчезал из дома, когда бывали облавы. После освобождения Житомира от немцев был
    мобилизован в армию. Выжил он только потому, что ему обложило шею чирьями,
    поэтому получил на несколько недель отсрочку, а все те, кого забрали в первый призыв,
    погибли как необмундированных - помню, вернулся на окраину только один из
    мужчин, да и то без ноги, фамилия его была Лубьяков. Был тогда взят и
    погиб мой дядя (описано в рассказе «Первая бессонная ночь»). Отец пробыл в
    армии до июля 1945 года, когда его демобилизовали: на память о том событии мы
    все вместе сфотографировались - и это единственная фотография, где я являюсь ребенком. После войны
    отца таскали в НКВД, обошлось только тем, что его исключили из партии. С того
    всего он получил страх перед карательными органами и немалый скепсис в величии
    «Вождя народов», о котором отзывался иронически, особенно когда его виславлялы
    по радио. Был великий труженик, и я никогда не помню его при безделье - и
    после работы сидел на своем пестрому стулья и шил обувь, потому что жили мы очень
    бедно. При работе очень любил, когда мать читала ему украинскую классику,
    любимыми его писателями были И. Нечуй-Левицкий и Панас Мирный. Так они
    допоздна засиживались: он сапожничал, а мать ему читала. Я вспоминаю этот факт, потому
    он пробудил во мне интерес к украинской литературе. Книжкой, которая тогда мне
    очень нравилась, была «Чтение» Миронова - были там и казенно-официальные
    материалы, но много и классики, которая мне больше нравилась, особенно сильно
    поражали перепев Б. Гринченко «Лесного царя» Гете и Гринченково же «Олеся».
    Отец имел стихийную национальное сознание, но проявлял ее вслух нечасто. Мать,
    хотя писалась по паспорту полькой, имела украинское самосознание высшем от
    отца, была она женщиной своенравная, умным, волевым. Дома ее ласкали, но,
    осиротев молодой в 21 год (родилась в 1911 году), жизнь прожила суровое и
    полное лишений. Но она была замечательная хозяйка, пристально нас с братом ухаживала
    и упрямо хотела, чтобы мы учились. Нас одевали наряднее за наших ровесников на
    улице, в доме водились книги, мы были записаны в областную детскую библиотеку (на
    тогда платную) и регулярно меняли там книги - помню, с какой гордостью я нес,
    будучи в четвертом классе, первую свою толстую книгу! Нас внимательно отшивали от
    всевозможных мальчишеских компаний, мать даже запрещала ходить в Пятый номер
    (См. одноименный роман), где жили наши многочисленные тети, двоюродные братья и
    сестры, потому что там «плохие парни»; словом, она нас направляла не в сторону улицы
    (Кстати, многие мои уличных ровесников впоследствии попадали в тюрьмы как уголовные
    элементы), а в сторону образования, школы, книги, библиотеки, дома. Разумеется, нас рвало
    на улицу и к ребятам, и мы к ним бежали при первой возможности, так что лицо
    кто-то из ребят видел издали мать, то говорил: «Шухер!" - и мы дворами бежали
    вон. Это был наш строгий страж. Отец был у нас весьма добродушный, правда,
    пробовал привлечь нас к ремеслу, но мы к этому не примкнули, возможно, через
    то, что мать, хоть и сама с ремесленного рода, относилась к ремеслу с легким
    презрением и от попыток отца засадить нас за сапожничество вообще привлечь к
    физической работы яро защищала, и мы все больше и больше наклонны душой к
    книги. Интересно, кстати, и такое: когда она увидела, что мы слишком в тех
    книжках увязший и страсть эта стала чрезмерная (на ее взгляд), то начала нашем
    фанатизму противодействовать, потому что мы не покупали себе завтраков в школе, конфет, играли
    в деньги, сдавали ребятам за плату своего челнока - и все, чтобы иметь возможность купить
    новую книгу, доходя порой до настоящего аскетизма. Мать наша говорила
    правильным литературным языком (украинским), хотя знала и польский; как и отец,
    всего любила украинскую классику.
    Здесь стоит сказать несколько слов о так называемых житомирских поляков. Это своеобразная
    группа населения, которые, по моему мнению, более католики, чем поляки, а поляками
    стали называться потому, что приняли католическую веру (кстати, и мы с братом
    крещены в католическом костеле. Это те «поляки», из которых вышли Владимир
    Антонович, Фаддей Рыльский, Кость Михальчук, Борис Познанский, Галина Журба,
    Вячеслав Липинский - потомки скатолизованого, окатоличенные украинский
    населения. Далекий предок моей матери таки пришел из Польши, остальные были из
    местного католического населения, кстати, таких «поляков» является на Житомирщине цели
    села (бывшие окатоличенные своими господами украинский), что, кажется, никогда и не
    знали польского языка, как бы молились ней. В семье моей матери также говорили
    Украинский язык, а песни пели исключительно украинским. И сейчас эти католики
    основном украиноязычные, более того, именно они меньше подвергались
    русификации. Польский язык употребляли только интеллигентные слои этого состояния,
    имели у себя польские книги, даже библиотеки и говорили местным польским
    диалектом, я знал и этот слой (см. рассказ «Видлунок»); мы даже
    одалживали эти книги к чтению (в семье Калицкий), но и сама старушка
    Калицкий, которая выехала впоследствии в Польшу, писала оттуда, как рассказывали,
    отчаянные письма, так как чувствовала, что попала на чужбину. Итак, это группа своеобразная
    межнациональная, верой таки твердо католическая, а этнически ближе к украинству,
    чем к польскости. Поэтому украинское национальное чувство в моей матери не является
    чем странным, хотя, если быть беспристрастным, нельзя не вспомнить, что перед смертью
    (Отец умер 1983, а она 1991 года) в полубессознательном состоянии она говорила не
    только на украинском языке, но и польской, а еще звала своего погибшего в войну
    брата Янека; попросила она, конечно, чтобы к ней пришел ксендз.
    Интерес к литературному творчеству возник сначала у моего старшего брата. Ребенком
    он был хоровитий, имел ревматизм и детский порок сердца, через что ему приходилось
    месяцами лежать в постели. Отец носил ему из фабричной библиотеки книги, и то
    были взрослые книги, - так он перечитал всего Э. Золя и О. Бальзака, затем
    подробно мне те книги пересказывая. К Золя, Бальзака, а также Диккенса я так
    и не вернулся сам, потому что знал их в братскую изложении, а смысловую память имел
    всегда очень сильную (и это при весьма слабой механической, до сих пор не могу
    запомнить никаких цифр). Итак мы всегда в седьмом классе, в апогее своей болезни,
    брат написал повесть из детской жизни: мы обсуждали вместе каждый эпизод,
    определяли вместе, что писать следующий день, - писал, правда, только брат. Священник
    повесть послал в Детиздат, откуда пришла ему вежливая ответ, что надо расти,
    учиться, мудришаты и т.д. Разочарование у нас обоих было ужасное, потому что мы
    воображении уже видели изданную издательством книгу.
    Впоследствии брат начал писать стихи, которые мне очень нравились. В девятом классе я
    весьма увлекся поэзией Генриха Гейне (в русских переводах), переживал
    юначий сплин и декламировал наизусть любовно-пессимистические Гейни откровения, тем
    более, что в какую девушку я был влюблен регулярно, начиная с четвертого
    класса. Попробовал сам писать стихи, мой брат справедливо высмеивал, потому что там не
    было ни ритма, ни образов - откровенно говоря, я не знал, как надо писать стихи. В
    десятом классе я пробовал писать и прозу: рассказы, начало исторического романа
    из истории Житомира, стихотворения в прозе - все это было, кажется, безнадежное (мой
    детский и юношеский литературный архив родители из страха сожгли, когда было в 1966
    году арестован моего брата). И вот в 1956 году вышла красненькая книжечка стихов
    Василия Чумака, мы ее сразу же купили, и эта книжечка меня буквально потрясла.
    Я отверг и поперекреслював все свои «стихи», и в поэтическом альбомчике
    (Продавались тогда такие) написал: «Новый период». Что же меня поразило в стихах
    Василия Чумака? Молодецкая пинливисть языка, неожиданные образы, свежесть и большая
    суголоснисть к моему тогдашнему «я». Это уже было не то, что изысканные, но,
    наконец, какие маломищанськи стишки Гейне, - то была неудержимая стихия слова,
    притом слова Украинская - так во мне и родился поэт. Стихов я написал за
    жизни много, но не напечатал ни одного. Большая часть из них создавалась в
    юности, в доуниверситетской и университетский период. В 1961 году стихи писать
    я покинул, перейдя исключительно на прозу, но в армии, не имея возможности писать
    прозы, снова вернулся к ним. Впоследствии было еще два периода, в середине 70-х,
    когда я собрал и упорядочил свою поэтическое наследие (этак год 1976 - 1977), и
    в начале 80-х годов, когда меня почему-то опять заполонили поэтические рефлексии.
    Больше стихов я не писал. Почему их не печатал? А не хотел. Желал иметь нечто
    сокровенное для души, то такое по искусству, что ... ну, не продается. Поэзия
    эта общественных мотивов не трогала - это была интимная лирика. Мне даже как-то
    приятно, что она у меня есть, а ее никто не знает.
    В 1956 году я окончил 32-ю житомирскую школу, закончил не блестяще, но и
    неплохо (шесть четверок, одна тройка - по английскому, остальные пятерки), блестяще
    учиться мне не давала моя нетерпеливая натура и то, что наука слишком легко мне
    давалась. Учителя относились ко мне хорошо, даже закваски. Помню, однажды
    учительница русского языка и литературы Анна Петровна Яновская, еврейка по
    национальности, вогнала меня в красную краску, вдруг заявив перед другими
    учителями, когда я зашел в учительскую: «Вот вспомните мои слова, с этого
    мальчика выйдет что-то очень интересное ». Был у меня еще один подобный эпизод. Я
    уже работал на бетонном заводе, и вот однажды наш мастер, старый уже
    человек, интеллигентен от других мастеров, вдруг сказал мне: «Тебе, парень,
    между нами ничего делать. Не теряй времени, а иди учиться. У тебя будет другая судьба, как у
    нас. Когда вспомнишь старика, я не ошибаюсь ». Почему они так говорили, сказать не
    могу, но так оно было.
    Еще учась в школе, я ходил вместе с братом и некоторыми из одноклассников на
    областную станцию юных натуралистов, в кружок геологов. Вел этот кружок Степан
    Станиславович Яниславський, из тех же житомирских поляков. Мы изготовляли
    коллекции камней, собирали на окраине города (учителя я описал в повести «Двое
    на берегу »), и я хорошо в нем до сих пор разбираюсь - меня даже сфотографировали в
    областную газету возле этих коллекций; именно благодаря этим своим занятием я был
    включенном в детскую делегацию от Житомирской области в 1954 году и ездил в
    Киева (впервые его увидев и Пленившись) на помпезное празднование 300-летия
    печального акта соединения Киева и Москвы. Мои коллекции поехали даже на Всесоюзную
    сельскохозяйственную выставку, и я получил медаль ее участника. Значит, дело
    поняла, что я хотел после школы стать геологом. Списался с
    геологоразведочной партией в селе Рыжаны у Володарск-Волынского и поехал
    туда на работу. Хотел попасть на какое такое занятие, чтобы можно было совмещать
    его с заочным обучением на геологическом факультете, но меня отправили на
    буровую самоходки. Послонявшись полесскими лесами полтора месяца, я увидел, что в
    таких условиях ни о какой учебе речи быть не может. Поэтому я, к великому удовольствию
    родителей, вернулся в Житомир, а полесские леса впоследствии описал в нескольких
    рассказах («Атилла и Серый», «Вечер торопится»). Возможно, именно эта жизнь в
    лесах толкнуло меня поступать в Лесотехнический институт, потому что в геологии я таки
    разочаровался, значит, поехал во Львов, вступал там, но неудачно (описано в
    рассказе «Я обязательно про вас напишу») и вернулся домой. Надо было
    браться за какую работу, и я со своим одноклассником и приятелем Шуркой
    Кульчицким ушел в строительные пособники (работали при ремонте Житомирского
    сельскохозяйственного института). Мы работали несколько дней и в институтской
    библиотеке, и я с большим интересом листал там дореволюционные книги: по философии
    и истории человеческой цивилизации, зачитывался и забывал о своих обязанностях. Мой
    брат этом году окончил техническое училище № 1 (было в начале Чудновского) по
    специальности строительный мастер (или, как тогда еще называли, «десятник») и сагитировал
    меня поступать туда же вместо таскать кирпичи и раствор («болото», как его называли
    житомирские каменщики). Я сдуру выбрал специальность слесаря-механика, хотя имел к
    занятий с металлом непреодолимую сразу. Это я почувствовал наяву, учась в училище.
    Руки у меня были избиты, металл я ненавидел, ходить на занятия не хотел. Судьба
    надо мной сжалилась. Неожиданно курс механиков закрыли (кстати, уйти из
    училища тогда было невозможно), и мне и другим предложили перейти на какой
    другой курс. Я решил стать бетонщиком, там учились меньше: 10 месяцев, -
    уже чувствовал, что попал не туда. А влекла меня все больше и больше украинских
    филология, собственно, литературоведение. Именно выходил 20-томник Ивана Франко, и я
    с жаром бросился на него, особенно на тома 16-й и 17-й, где были статьи о
    литературу. В Житомирской областной библиотеке мне попалась в руки единственная старая
    украинская книга, которая там была, - Д. Багалей. «Григорий Сковорода - украинский
    «Странствующие философ» (были и другие старые книги, но частное: стихи
    Олеся, драма Л. Старицкой-Черняховской «Гетман Дорошенко», «Солнечная машина»
    В. Винниченко - последняя мне очень нравилась). Иван Франко и книга Багалея - это
    было второе взрывное впечатление, в значительной мере повлияло на мою судьбу (а было
    мне тогда 17 лет), потому установили основы моего мировоззрения. Я начал понимать и
    изучать украинскую литературу по методологии И. Франко, а Г. Сковорода стал для
    меня учителем жизни. В 1957 году я встретился с Борисом Теном (об отношениях с
    Борисом Теном смотри воспоминание «Большой человек Житомира» в книге «Жадан и замыслов
    беспокойство ». - М., 1988. - С. 262-275, отсылаю к ним читателя). Вскоре перед
    в Житомире вышел альманах произведений местных писателей и композиторов «Первый
    сноп », мы с братом были критически настроены против того сборника и будто на
    противоположность ему, а еще для того, чтобы поддержать морально тяжелобольного нашего
    товарища и также поэта Виктора Березюка, решили издать свой альманах
    «Первоцвет». Брат мой тогда уже работал в типографии линотипистом, он даже
    хотел набрать его и тайно отжать (впоследствии он стал жертвой этой своей
    библиофильськои страсти), но почему это расстроилось, и мы выпустили тот
    альманах в двух экземплярах (один нам, а второй В. Березюку) рукописно. Родители
    наши были испуганы нашей «издательской деятельностью» и ругали нас за нее, за
    что я написал еще пьеску-шутка «Трагедия Первоцвет», где все эти страсти осмишив.
    Чтобы больше было авторов, мы придумывали себе псевдонимы, а нашего больного
    товарища убеждали, что нас действительно так много. Я пробовал завязать
    литературные знакомства другие, но литературная братия в Житомире была такого
    низкого интеллектуального уровня (кроме Б. Тена), отразившей у меня охоту к
    литературных знакомств. Через Бориса Тена, собственно его сына Василька, мы вышли
    на Евгения Концевича, с которым искренне подружились (См.: Е. Концевич Две колодца.
    - М., 1990. Моя послесловие «О Е. Концевича, писателя и человека», С. 189-190).
    Я закончил техническое училище летом 1957 года и был послан на работу на
    бетонный завод - сначала на тот, что был в конце Рудинский улице (см.
    рассказ «Долина источников»), а потом меня перевели на то, что за вокзалом,
    около Хинчанкы. Здесь я проработал год, к лету 1958 года. Много читал
    мировой и украинской литературы, в областной библиотеке была энциклопедия
    Брокгауза и Ефрона, гуманитарную часть которой я освоил, пробовал читать
    философскую литературу (в частности Гегеля) и считал по-юношески себя тяжело мудрым.
    Меня привлекал Киев, в котором я побывал вторично в 1956 году с братом, тогда его
    забирали в армию. Но здоровье его оставалось весьма слабое, и прослужил он
    несколько месяцев и был списан. Я готовился к поступлению в университет.
    Стимулом было еще и то, что девушка, с которой я тогда дружил, поступила на
    философский отдел Киевского университета (теперь я уже в Киев приезжал
    чаще, потому что имел здесь амурный интерес). Пошел я к тому же историко-философский
    факультет, хотя меня больше тянуло литературоведение, причина (кроме амурных
    резонов) была проста: у меня было очень плохо с английским, а на исторический
    английский не сдавали. Поэтому я героически двинул на Киев, на экзаменах получил три
    четверки и одну пятерку (по украинской литературе) и выдержал конкурс из 12
    человек на место. Вступить хотел я бешеный, меня ждало осенью войско на три
    года, а я, как и мой дед по матери, имел (и имею) резко обнаружен антимилитарний
    комплекс: все военное, как и занятия металлами, у меня вызвало острую
    отрицательную реакцию. Бог мне помог: я поступил. Помню, приехал в Житомир
    почти опустошенный от переживаний и сразу же пошел на Михайловскую, где в
    обувном ателье работал мой отец. Отец, увидев меня, поднялся со своего
    пестрому стула и молча смотрел, вон поблиднувшы.
    - Как? - Спросил одними губами в напряженной тишине, которая наступила в мастерской.
    - Поступил, - так же шепотом ответил я.
    И тут я увидел то, чего никогда не видел в своей жизни: у отца покатились по
    лицу слезы. Второй раз он заплачет, когда арестуют моего брата, - эти
    слезы были от счастья, а те от отчаяния. Но это будет в 1966 году.
    И вот я студент. Сначала жил в Боярке недалеко от могилы Владимира Самойленко
    в доме старой учительницы, которая еще Самойленко знала живого (см. рассказ «Вечер
    святой осени »), а под конец 1958 поселился в 4-м университетском
    общежития на Выставке, где прожил четыре года. Начался новый этап моей жизни -
    студенческий. Первое, что я поступил: подался в каталоги университетской
    библиотеки. Тогда как раз шла либерализация жизни и немало старых книг было
    разморожены, в частности украинский. Я просмотрел карточки украинистики, и у меня
    помутнело в голове, аж нехорошо стало: наяву почувствовал, что образование моя пока еще вполне
    мизерна, что моя самоуверенность, будто что-то в этом мире узнал, смеха стоит, и
    кто знает, смогу ли я преодолеть и постичь это море, не утопившись в нем. И здесь
    заговорила у меня трудолюбна кровь моих предков-ремесленников, ведь ли они
    столяры, или сапожники, а всегда были хорошие мастера, порой и высококлассные. Очень
    быстро я увидел, что учебный процесс в университете вполне схоластизований, поэтому
    решил относиться к нему формально, а всю свою энергию бросить на самообразование,
    что я и сделал. Итак, дни мои были наполнены так. Приезжал пораньше на лекции,
    на первой перемене бег в библиотеку, бросал в ящичка заказ на книги, а когда
    они были отложены, брал на лекцию, где эти книги изучал. Потом бежал на обед,
    с обеда - снова в библиотеку и просиживал здесь частенько до 10 часов вечера,
    когда библиотека закрывалась. Тогда ехал на Выставку в общежитие. Понятное дело, что
    немного времени выделялось на девушек и кино, на вечера в Союзе писателей, в клубе
    Рабис на улице Ленина, концерты в Малом зале консерватории (еще из Житомира
    увлекался классической музыкой), изредка театр и филармонию, потому что денег у меня
    было весьма мало - я отказался брать у родителей денежную помощь, поскольку они не
    было из чего ее давать. Жил я впроголодь: утром булочка с «Булочно» на площади
    Толстого, днем обед в студенческой столовой (ужасный, надо сказать), вечером
    несколько пирожков в «пирожковой» в начале Крещатика. Зато среди книг, которые
    приходилось читать, я открыл для себя много. Здесь я впервые прочитал Евгения Плужника
    и Валерьяна Пидмогильного, и они произвели на меня большое влияние, захватывала
    меня проза и поэзия А. Крымского, прочитал Клима Полищука, М. Зрительная, М.
    Грушевского, В. Винниченко, узнал прозу Кнута Гамсуна и влюбился в нее, читал
    философствующего литературу (даже такую, как «Пол и характер» О. Венингер), произведения
    Шопенгауэра, Ницше, Брандеса, Спенсера и т.д. Читал, конечно, немало и с
    истории Украины (кроме М. Грушевского - В. Антоновича, А. Лазаревского, А.
    Ефименко и др.).
    Я быстро наладил отношения с литературными студиями: «СИЧ» (т.е. студия имени
    В. Чумака) в университете; Борис Тен порекомендовал меня Василий Земляк, что
    был главным редактором «Молодежи», и тот ввел меня в студию «Молодежь» (о
    встречи с В. Земляком см. воспоминание «Что запомнилось» в книге «Завет любви».
    - М., 1983. - С. 307-309). Я был тогда поэт и скоро влился в жизнь литературной
    богемы, моими ровесниками были И. Драч, М. Винграновский, И. Жиленко, В.
    Подпалый, М. Сингаевский, Н. Сиренко, С. Зинчук, А. Булыга, В. Житник, Г.
    Кириченко, В. Кравец, А. Семья ячко, Н. Кащук и др. Скоро я почувствовал, что в поэзии
    мне тесно, и с 1960 года начал писать новеллы, еще довольно слабенькие. Стихи мои
    никто печатать не хотел, хотя я рассылал их или разносил по журналах и газетах,
    зато в 1961 году дебютировал довольно слабым рассказом о Т. Шевченко
    «Настунька» в сборнике «Венок Кобзарю», вышедший в Житомире, и то благодаря
    Борису ТЭНов, который мне такой рассказ заказал, - как раз приехал я в Житомир
    на зимние каникулы, оно было написано и сразу же пошла в печать, что с моими
    произведениями чрезвычайно редко случается, я сторонник «ОТЛЕЖКИ» произведений. Там же,
    в этом сборнике, впервые напечатался и мой брат, позже «Настуньку» я переписал
    заново (в 1978 году) в «Волшебника». Весной 1961 года литературная студия «СИЧ»
    выдала стенную газету «Запев», в которой было впервые представлено поэму И. Драча о Т.
    Шевченко, стихи других студийцев, мой рассказ «Что-то хочется» (позднее название
    «Несколько минут до вечера») вошло в сборник «Долина источников». На то рассказы
    был острый отклик в университетской газете «За советские кадры» моего
    однокурсника И. Вараввы:
    «Что же ему хочется?» - Это первый печатный отклик на мое творчество, конечно,
    отрицательный. Кстати, эта же газетка еще раньше совершенно несправедливо отругала меня
    пером одного из моих курсовых недоброжелателей, даже нарисовали меня
    «Стилягой», хотя я «стилягой» никогда не был, но это отдельная тема. Та газета
    «Запев», свежая и молодецкая, где был нарисован Т. Шевченко с зелеными усами,
    наделала нам немало хлопот, потому Драча, Пидпалого, меня, а может, и еще кого
    хотели за то выгнать из университета, таскали в КГБ, допрашивали, но исключили
    художника, рисовал эту газету (забыл его фамилию), его девушку и В.
    Плачинда, героически за них вступился (брата С. Плачинды). На 21 мая мы,
    смутные, ехали в Канев на 100-летия перенесения праха Т. Шевченко: 3. Береза, Ф.
    Бойко и я зайцами, а И. Драч «порадошно», с билетом. Зрелище, которое мы увидели в
    Каневе, тронуло нас, мы стояли тогда на пороге дома Зины Березы, канивчанкы, и
    смотрели на бесконечный ход людей к могиле Кобзаря. Днем пошел затяжной дождь, и
    люди до вечера расходились с могилы полным потоком. Кстати, в Каневе я
    бывал и раньше, жил здесь после первого курса (с месяц) в университетском
    лагере - мы были на археологической практике.
    Летом начались публикации поэтов-шестидесятников: И. Драча, М. Сингаевского, М.
    Винграновского, В. Коротича. И. Драч вызвал меня в Киев, и я спешно приехал
    - Начиналось интересная жизнь, мы были тогда в чрезвычайном подъеме. Осенью
    готовился в «Литературной газете» разворот на две страницы: «Проза братьев
    Шевчук », но до того почему-то не дошло, вместо того было подано сведены
    страницы прозы, где, кроме нас, были рассказы Е. Гуцало и В. Дрозда, - они
    появились в то время в Киеве из провинции, - Ф. Бойко, И. Драча. Моя отдельная
    страница появилась уже в 1962 году, и на этом широкие подачи молодых
    прекратились. Это все вызывало во мне немалую энергию, в 1961 году я написал 18
    коротких новелл, а в 1962-м аж двадцать - всего 38. Некоторым из них суждено быть
    переведенными на другие языки, а одно - «Она ждет его, ждет» - было даже
    позже экранизирован (И. Жилком как студенческая работа). Я написал в 1961г. и
    первую свою статью «С. Васильченко в Коростышевской семинарии »для какого
    житомирского сборника, который заключал неугомонный Борис Тен, но тот сборник в
    мир не вышел. Итак, в большую литературу я вошел фактически в 1962 году благодаря
    публикациям в «Отечестве» и «Литературной Украины» - был я в это время на IV - V
    курсе университета. Весной этого года, при содействии Л. Н. Новиченко, я жил в
    Ирпене две недели, пидгодовуючись и безумно работая, - там было, кстати,
    написано и «Атилла и Серого», сюжет которого мне рассказал Г. Кириченко, которое так
    полюбили впоследствии переводчики.
    Этим летом много ездил, сначала с кинорежиссером И. Грабовским в Черновицкую
    область: Черновцы, Вижница, Розтоки, поднимался в горные долины, потом поехали в
    Ужгород, а тогда во Львов. Вторично ездил во Львов и Ужгород с В. Дроздом, а
    вместе с П. Скунц - в его родной Межгорье. Осенью ездил с П. Тычиной, М.
    Винграновским и В. Пьянов по Подолии, были в Виннице, Хмельницком,
    Староконстантинове, многие выступали. На пятом курсе я начал подрабатывать как
    консультант прозы Комиссии по работе с молодыми СПУ, что дало мне возможность покинуть
    общежитие и поселиться вблизи дома М. Рыльского в Голосеево вместе с поэтом
    Ф. Бойко (впоследствии этот способный поэт обезумел, фактически на моих глазах). Борис
    Тен, узнав, что я живу рядом с М. Рыльским, поручил мне занести ему
    какую-то свою работу, сказав при этом: «Может, Максим Фаддеевич и на вас обратит
    внимание ». Я поручение выполнил, но Максим Фаддеевич на меня внимания не обратил.
    Ближе я был знаком с старших писателей с В. Сосюра, который тепло ко мне
    относился, с Б. Антоненко-Давидовичем, которого тогда часто посещал, и Л.
    Новиченко, с которым мы не раз беседовали. М. Рыльского я видел теперь ежедневно,
    он гулял по лесу со своим коричневым охотничьим псом. В то же время я собрал
    свои рукописи в книгу и подал к «Советского писателя» при содействии В.
    Земляка, но там рукопись беспощадно зарезали. Я тем не очень горевал, потому что в
    периодике в 1962 году опубликовал 13 рассказов (все короткие), которые вызвали, по
    моей статистике, 14 отзывов в прессе, большинство - отрицательных, даже
    озлобленных. Я достаточно свободно выступал тогда на вечерах в Союзе писателей, было
    и обсуждение моего творчества (вместе с братом, Р. Третьяковим, П. Скунц), где
    меня Дмитрий Гринько окрестил наследником Арцыбашева, которого я, кстати, и не
    читал; очевидно, потому меня тогда в СПУ не приняли, хотя всех моих коллег
    принимали и без книжки. Опять же тем я не горевал, но в конце 1962 года
    почувствовал себя исчерпанным: надо было в манере письма-то менять.
    Между тем пришлось писать диплом, тема которого была: «Публикация документальных
    материалов по истории Украины в XVIII веке », в основном я рассматривал летопись
    Самойло Величко, что вызвало у меня и поздний интерес и стимул к работе над
    этим произведением.
    • Комментариев: 0
    • Просмотров: 606
    Дополнительно
    Комментарии к записи
    Добавить свой камментарий