ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ НАЙТИ ИНФОРМАЦИЮ ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ ПОИСКОМ


БИОГРАФИЯ


  • Биография писателей

  • Биографии актрис ( актёров )

  • Биографии певцов

  • Политические деятели / Биография политических деятелей


  • БІОГРАФІЯ

  • Біографія співака

  • Біографія письмеників

  • Біографії актрис ( акторів )

  • Політичні діячі



  • У НАС ИСКАЛИ


  • БІОГРАФІЯ ГРУШЕВСЬКИЙ

  • ЛІНА КОСТЕНКО БІОГРАФІЯ

  • БІОГРАФІЯ ЛЕСЯ УКРАЇНКА

  • БІОГРАФІЯ ІВАН КАРПЕНКО-КАРИЙ

  • БІОГРАФІЯ АННА АНДРЕЕВНА АХМАТОВА

  • БІОГРАФІЯ МИХАЙЛО ВАСИЛЬОВИЧ ЛОМОНОСОВ

  • БІОГРАФІЯ БАСТА

  • БІОГРАФІЯ МИКОЛА ВОРОНИЙ

  • БІОГРАФІЯ МИКОЛА ВІНГРАНОВСЬКИЙ

  • БІОГРАФІЯ МАРКО КРОПИВНИЦКИЙ

  • БІОГРАФІЯ СТАС МИХАЙЛОВ

  • БІОГРАФІЯ ІВАН ГНАТЮК


  • Новый
    Восстановить
    RSS ПОДПИСКА
    СТАТИСТИКА

    Біографія (грец. bios життя і grafo - пишу; життєпис) - послідовне зображення життя якого або особи від народження його до смерті. Завдання біографа, за визначенням Т. Карлейля, в тому, щоб «намалювати вірну картину людського земного мандрування». Не обмежуючись простим викладом зовнішніх фактів життя і цим відрізняючись від curriculum vitae і некролога, біографія ставить собі за мету якомога повніше зобразити духовне обличчя даної особи в усіх його проявах. Якщо з біографії вибираються тільки деякі характерні риси з життя та діяльності даної особи, то тоді виходить характеристика. Біографічна література надзвичайно велика. Біографи були вже в класичній старовині; такі, напр., Плутарх і Тацит. Зап.-Євр. середньовіччя знало біографії майже виключно у вигляді життєписів святих, але з XVI ст. з'явилися біографії людей світських. До-петровська Русь з особливою любов'ю займалася біографіями святих, але поряд з цим у словниках того часу, так званих Азбуковниках, зустрічаються біографії та іншого роду діячів, напр., Давньо-грецьких філософів. Біографія має надзвичайно важливе значення для цілого ряду наукових дисциплін, що мають те чи інше ставлення до людської особистості - психології, історії, педагогіки, соціології тощо, тому серед деяких наукових діячів виникла думка про організацію Біографічного Інституту для систематичного, всебічного наукового вивчення біографій « Інститут повинен являти собою як би графічну пам'ять людства, передаючи з покоління в покоління накопичений людьми життєвий досвід і знання. Разом з тим інститут повинен бути міжнародним адресним столом, де буде зареєстрований всякий, що відзначив так чи інакше свій життєвий шлях ».








    Василь Барка
    Василь Барка
    (Настоящее имя - Василий Константинович Тростник)
    (Родился 16 июля 1908)

    АВТОБИОГРАФИЯ
    16 июля 1908 - село Солоница: дата и место рождения.
    Село небольшое, примечательно только старинной церковью, валами - остатками казацкого
    лагеря Северина Наливайко - и широкими солончаками вблизи: оттуда во время беды
    люди, приходя за десятки верст, брали «рассол» вместо соли; возможно, так было с
    викопомнои давности.
    Отец отбыл обычную службу в казачьих частях и русско-японскую войну.
    Семья переехала на открытую степь, примерно в пяти верстах от города (Лубны),
    размещенного над рекой на горах, так что издалека было видно позолоченные купола его
    церквей.
    В степи, от большой дороги Лубны - Ромодан, ночами обращали обидчики к
    одинокой жилища - грабить. Отец отгонял; стрельба время тянулась до утра.
    То первые впечатления беспокойного быта.
    По просьбе своего младшего брата, только женатого, отец поменялся с ним
    наделами: отступил ему выстроенную усадьбу с большим садом, а перебрался на
    пустой участок за двенадцать верст от города и там снова начал строительство.
    Новое жилье возникла недалеко от Хуторке Николаевки. Внизу, при холмах
    светилось проточное озеро. А по другую сторону - степь с казачьими могилами и
    какими старинными, с каменными статуями на верхах.
    В хуторе была трехклассная начальная школа - я посещал ее. Первое художественное
    впечатление: странствующий диакон-живописец по заказу отца нарисовал на
    большом листе кровельного железа - икону «Моление о чаше»: Христос у
    скалы, среди унылых деревьев Гефсиманского сада. Образ занимал все угол дома.
    Отца взяли на российско-германскую войну. 1916 года он уволился искалеченным
    (Его со взрыва присыпало землей: имел пробитую ногу и сдвинут хребет). Лечение
    электричеством стоило тогда дорого и забрало деньги из проданного надела.
    Переехали в город. Жили в сарае во дворе купца второй гильдии - у него отец
    прежде, ставивши дом, покупал строительный материал.
    Отец взял на выплату домик на опушке, за городом.
    Нас в семье было три брата; все учились в духовном училище («бурсе»). Не было
    денег платить за обучение в гимназии, а в духовном училище, согласно древнему
    привилегией, дети из «казачьего сословия» могли учиться бесплатно. В годы
    гражданской войны, при постоянных изменениях власти, «бурса» действовала.
    Режим, с крайними формальностями, был суров. Частые наказания, методы обучения (с
    русской грамматики, латыни, начальной математики) - традиционные, с преобладанием
    муштры.
    Школьники наверстывали свое - отчаянно босяцтвом, при нем, конечно, разрушался
    настроение настоящей благочестия.
    Переформировалась бурса в трудовую школу: сначала - в старом доме. Преподаватель
    математики давал читать Заглавная украинские книги.
    Школа перешла в новое здание, там новые учителя научили нас безбожия.
    Отец работал сначала как плотник в артели «Увечный воин», потом стал брать на
    возделывание и уход запущены сады - за треть урожая.
    Раз мы ухаживали сад вдовы, ее мужа, старшину из армии УНР, во время
    вечернего ухода из города, при наступлении красноармейцев, убиты на воротах. Вдова
    все время носила черную одежду - в трауре по нему.
    Однажды, когда я сторожил сад, она дала просматривать две книги: «Гайдамаки»
    Шевченко - с иллюстрациями Сластиона и «Божественную комедию» Данте - с
    иллюстрациями Доре.
    «Гайдамаки» прочитались легко, с интересом; но «Божественная комедия» осталась
    большей частью непонятная, только замечательные иллюстрации ввели в целый мир
    чрезвычайных происшествий и запомнились навсегда: так же, как постоянные разговоры
    отца с его приятелями - о его любимую книгу, «Апокалипсис», о значении
    прихода каждого ангела и каждого зверя.
    Отца мобилизовали и поставили инструктором в мастерских, производивших
    снаряжение для лошадей (распространяется седлами и удила армия Буденного).
    Однажды в поезде, когда отправлял седла, - заболел тифом, после которого
    начались осложнения. Уже умирал, и его отнесли в мертвецкую (бывшая часовня
    в конце двора при больнице), но талантливый молодой врач Котляревский, с
    еврейской семьи, прибыв после студий, пошел на осмотр и завернул его нары
    обратно.
    Около двух лет отец лежал больной. Была нужда и голод. Тогда я начал
    наниматься на работу по селам и приносил «натуральный» заработок.
    То горькое время; но одновременно - хорошая школа быта, школа жизни с богатствами
    народных говоров. Полно драм человеческих. Свежо предание. Щедрая природа.
    Разнообразие крестьянских характеров. Хотя работа тяжелая: от солнца к солнцу.
    Воскресеньям же пас лошадей в степях, много читал; приносил книги из города, занимая
    у приятелей.
    В последнюю зиму наймов начал ходить в школу в город - за восемь верст. Вставать
    приходилось рано: сделать что надо и успеть в школу, хотя бы и наступали
    снежные бури. Обратная дорога бывала и в темноте, и надо было справиться круг
    лошадей и волов.
    Вернулся в город совсем; кончил «трудовой школе». Поступил на учительские
    курсы, превратившиеся в педагогический техникум. Ошибочно выбрал себе
    математику и физику как специальность: возможно, через влияние старшего брата. Он позже
    стал специалистом - автором первого в СССР учебника фотограмметрии, выданного
    картографической управой Совнаркома в Москве, и профессором математики в
    Новосибирском университете: приезжал туда с пидполярья, где был главным
    инженером аэрофотосъемки на все побережье Ледовитого океана.
    Средний брат стал тоже инженером: был начальником оборудования литейного
    цеха, который так же строил, в Днепродзержинске, в большом заводе.
    Старший брат Александр, работал до конца жизни как инженер. Средний,
    Иван, осуществил новый жизненный зов: принял сан священника. Хотя был на год
    старший, мы вместе посещали класса сельской школы и Духовного училища в городе.
    Он в молодости любил быть служанкой в храме; все вспоминаю его в стихари, с
    свечой - в Братской церкви, когда служили, приезжая, митрополит В.
    Липкивский и епископ Ярещенко, чрезвычайный проповедник, что привлекал меня в
    двадцатых годах. Хотя это уже было время потери веры: так случилось со мною, но брат
    сохранил ее * (* Слух о насильственной смерти брата и матери не потвердилась).
    Меня тогда интересовали социальные науки. Изучал марксизм - с желанием понять
    глубины этого учения: изучал его «клясикив». Но облачные теории не могли
    удовлетворить сердца. В то время популярным становился бухаринский стиль - с идеалом
    либерального социализма, скажем, как в реформах Дубчека для современной
    Чехо-Словакии.
    Заинтересовали труда Богданова, его «Емпириомонизм» и «Тектология», доступны для
    читателя в 20-х годах, составили городов для перехода к концепции современной эпохи: в
    связи с трудами философов и физиков Венской школы. Тогда гремела литературная
    полемика, знаменосцем которой стал М. Хвылевой. Но, признаюсь, была мне какая
    посторонний; хватало там поиски глубинных сторон дела, и все время выходил
    назверх таки упрощенный концептивного позитивизм, преодолен только в конце
    полемики - в провозглашении лозунга о «романтике витаизму».
    Зато труд Юринца о Тычине очень тогда понравилась, он, происходя из Галичины, как
    и Курбас, был мыслителем - энциклопедистом, подробно знал развитие
    европейской поэзии. Его монография на то время была новистю, приводила к
    оригинальных выводов о многостороннем стиль «клярнетиста» Тычины.
    Было у меня тогда благоговение перед нашим странствующим философом XVIII века,
    Сковородой (происходил из моей Лубенщины), и я не видел тогда достаточной причины,
    почему так полемисты с Возрождения 20-х годов в основном «свысока» относились к
    нашей старинной клясикы. Для меня, полного сковородинцем, близко подошел
    Достоевский, предмет огромного энтузиазма, и в те годы, и позже. С
    родного литературы были кумирами - конечно, кроме Шевченко, - на первом месте
    Иван Франко: особенно его проза, после него Коцюбинский, Стефаник.
    Окончив педагогический техникум, после всех драм и конфликтов стал учителем
    математики и физики, но слабым, в средней школе. Послали в очень глухую
    Седьмую Роту, шахтерский «поселок», одновременно числился как село Нижнее, за
    какую версту от шахты «Тошковка»: между высокими меловыми горами и низкими - с
    обычных скал, на берегу Донца. Седьмая Рота, лежа в ущелье, втопала или в
    черный дым от шахты, или в белую пыль, несении из меловых верховьев. Несчастливые
    случаи в подземелье, пьянство и «поножовщина» были обычным явлением, и всегда
    утром на улицах находили трупы.
    Ученики сначала относились враждебно к новым учителей, но скоро привыкли и были очень
    мили.
    Пришлось 1928 уехать спешке с Украиной, собственно - бежать: из
    конфликты с местными партийными руководителями.
    Пристав на Северном Кавказе, тогда вместе с Кубанью входил в РСФСР (как и
    теперь).
    Издавна приманивал Кавказ; и Кубань была вожделенной землей.
    Там закончил филологический факультет, отрекшись предыдущего специальности, для которого не
    годился.
    Уже на Донбассе, в одиночества, принимался перечитывать модернистских стихи; изучал их
    наизусть, прежде всего - стихи Тычины.
    А теперь, вспоминая жизнь у Донца, сочинял и сам лирику. Послал первые стихи
    Шесте, и - по моему радостное удивление! - Он напечатал их в «Красном пути»,
    крупнейшем в то время периодическом журнале в УССР. (Тычина редактировал отдел
    поэзии).
    1930 вышла моя первая книга поэзий: «Пути» в Государственном издательстве в
    Харькове, тогдашней столице. Ранняя авторская надежда была поспешно обломана ужасно
    напасницькою рецензией, сам заголовок которой отражает все ее содержание: «Против
    классовой-враждебных вылазок в поэзии ». Печаталась она на всю страницу в столичной
    «Литературной газете»; содержала ложные обвинения.
    Я тогда был полностью лояльным гражданином и совсем не думал о «вылазки»;
    только хотел найти образы для выражения какой яркой сущности из событий жизни.
    Газета обвинила в преступных вещах, в частности - в попытках восстановить религиозный
    «Пережитком капитализма», хотя я тоже и этого не делал, а только строил символические
    картины с вздохами вечных сил, действующих над ограниченной реальностью видимого.
    Острее обвинение было - что я якобы хотел стихами сообщить прессе на
    Западе о физической ликвидации «слуг культа», но в действительности я только подал
    экспрессионистических описание того, что происходило во время антирелигиозного карнавала, когда
    артисты на платформе изображали священника, патера и раввина, ведомых под
    косой острие гильотины. Даже ведущий стихотворение с ортодоксальной мнением не
    спас сборки, и пришлось на собрании «РАПП»-в без конца «каяться». (РАПП:
    Российская ассоциация пролетарских писателей; имела Украинская секция, к которой
    я принадлежал). Добавилось также обвинения в «буржуазном национализме».
    Наконец, решила писательская управа: надо составить «производственные», «трудовые»
    поэзии, посещая завод «Краснолит» и частично работая там. Я так и сделал.
    Возникла сборник «Цеха», изданная 1932 также в Харькове - в Лим-и (Литература и
    Искусство).
    Рецензия в «Литературной газете» была благосклонна - с той идеей, что автор
    исправляется и растет сознание.
    Но я уже не надеялся, хоть и совершенно искренне писал на сюжеты «производственные», но
    чувствовал: больше не смогу так писать. Напротив того, как я хотел писать и мог, -
    было нельзя.
    Замолчал. Выбрал добровольную поэтическую немоту - вместо писать, к чему сердце не
    лежало. Настало безмолвное десятилетия: до прихода немцев. Но дома, поздними
    вечерам, часто писал стихи, они почти все пропали во время войны.
    На Кубани тогда была «украинизация» - прежде всего для города, единственного крупного
    города-столицы, среди украинского населения казачьей области зрусификувалося
    было более чем наполовину. Приезжал Скрипник, член ЦК ВКП (б), и поощрял к
    осуществление дела, одобренной на самом московском «Олимпе». Мы с другом
    приятелем, лингвистом, лелеяли тогда «страшную тайну»: мечтаю о соединении
    Кубани и Украине - для осуществления принципа справедливости.
    Оба были вполне лояльными гражданами и думали, что при советском строе
    возможно преодолеть болезненные разрывы, проведенные через украинский народ при
    «Проклятом» «царизме».
    Об этом мы вспоминали с ним через тринадцать лет, во время войны - уже на Западе.
    Но сила «культа личности» подавила справедливость; Кубань прежнему оторвана от
    основной массы украинский.
    Хотя мы сами часто разрушали свое жизненное состояние.
    Нападения комсомольцев за «Пути» и даже за второй сборник в студенческое время были
    слишком острые. Когда же провозглашен был свободен конкурс в аспирантуру и я его
    выдержал, то нападения за каждое высказывание заставили покинуть украинскую отдел и
    перейти на более нейтральный отдел истории средневековых захидньоевропейських
    литератур. Но этот отдел проводимых был русский язык.
    Так закончились мои возможности писать на украинском языке и изучать украинский
    литературу.
    Через полтора года в Кремле, по приказу Сталина, провозгласили поход против
    «Украинизации» и ликвидировали ее на Кубани.
    Некоторое время я имел дополнительную работу в художественном музее: как научный работник
    (Составлять каталоги, тексты «этикеток», плянуваты экспозицию, исследовать
    экспонаты, оставались в «фонде» за неопределенности). Вместе работал над
    разделам с профессиональных аспирантских курсов.
    Дослухував аспирантские курсы в Москве уже позже, тогда же выбрал тему
    диссертации: о соотношении реалистичности и фантастики в стиле «Божественной
    комедии »Данте.
    В музее служба кончилась катастрофой с преданием суду. Хотя достаточных причин
    до того не было, я из фонда, определив данные о картинах, включил в экспозицию
    эстамп Дюрера: «Мужчина грусти» (бичевания Христа), копию А. Иванова (автора
    «Явление Христа народу») - с картины Веронезе «Пиета», хорошие копии с
    Рафаэлева «Мадонны со святым Георгием», из «Ночи» («Рождества») Кореджио; и ряд
    других картин, настоящей художественной ценности, с религиозными сюжетами. Для суда
    формула обвинения была: «контрреволюционное оформления художественного музея».
    Только когда вдруг в Кремле изменился тон и начались проработки на «упрощенцев», что
    обедняют сборки Заглавная живописи в музеях, - пришел и мое спасение.
    А из свежих курсов, слушал их в Москве: от профессоров Пуришева, Поспелова,
    Дератани, Шиллера * (* Профессор, однофамилец классика), и особенно из бесед с
    Дживелегов, - я достал значительную обнову и вкриплення в чисто гуманитарном
    направления мысли.
    Через четыре года, в течение которых читал курс истории средневековых литератур на
    филологическом факультете (Северный Кавказ, где и учился впереди), - я закончил
    диссертацию и защитил ее в Москве. Это было как раз в день мира с Финляндией, когда
    впервые сняли затемнение и многие люди из академического круга пришло на защиту.
    Затем, с лета того года, была болезнь (легкие и сердце), на весну выздоровел.
    Началась война - я со многими другими попал в т.н. «Народного ополчения»; мог
    освободиться причине нездоровья, но не захотел, считая, что должен выполнить
    обязанность. Мы отбывали военную подготовку делая противовоздушную службу на
    кровлях высотных зданий: на случай, когда падать зажигательные бомбы.
    Потом забрали нас в казармы и начали готовить как партизанский отряд - в подполье
    немцев.
    Однако наступление немцев был такой быстрый, что нас отправили в полевых окопов и
    присоединили к регулярной воинской части.
    В ночь на 10 августа 1942 немцы внезапно изменили направление наступления - тогда нас
    очень быстро повели: им навстречу, перенимать у реки. К сожалению, из
    неподготовленность (во многих гранатах, например, не было капсюлей-детонаторов:
    забыли выдать) и за неудачного маневра командование все закончилось мясорубкой.
    После удара осколком в голову, когда плечо было пробито пулей из танкового
    пулемета, я потерял сознание. Очнулся, вырвался к огородам на окраине и
    залез в заброшенную избушку, вся левая сторона гимнастерки была окровавленная и
    прилипала.
    Вечером разбудили люди, жившие в домике, - они днях прятались в «щелях»
    (Траншеях).
    Передяглы в рабочий одежду. На другой день я попросил соседа, наведался, -
    помочь мне дойти до реки: хочу переплыть на другой берег Кубани. Выпросил у
    хозяев резиновую подушку: надуть ее перед тем, как пойти в воду, - течение большого
    реки очень быстрое и с водовороты: даже не каждый здоровый мог переплыть.
    Но как раз на берегу стояли колонны немецких танков; пришлось возвращаться оттуда.
    Больше месяца потом болел и не мог ходить. Плечо все гнило, и председатель
    тьмарилась; медикаментов не было никаких. Я жевал лук и чеснок вместе, делал
    «Котлету» и прикладывал: в конце концов стало заживать. За долгие недели хозяева
    натерпелись, ибо на воротах, как и везде по городу, висели большие немецкие объявления:
    тем, кто прячется после побоевища, и владельцам домов - расстрел на месте.
    Боялись люди, но не выбросили лежащего на улицу. Одновременно с советских самолетов
    сброшено объявления: все, кто остался жив при немцах после побоевища,
    провозглашались «изменниками родины». Это объявление бесконечно возмутила. Человек
    оказывался между двумя смертями, вычеркнут из живых. Это была судьба очень многих и
    куда хуже моей и задела миллионы людей. В то время решился мой
    полный разрыв с режимом.
    Когда смог ходить, хозяева отвели в пустую комнату - в доме недалеко
    от вокзала. Там были хорошие знакомые.
    Виздоровившы, работал при свечном фабрике, в лаборатории. Когда уволили, - потому
    старый воск и стеарин кончился, а нового не было, - стал работать корректором,
    одновременно и производил язык, в украинской части газеты «Кубань», который тогда начала
    выходить.
    Вернулась жена с сыном: их эвакуировали были вместе со школьным персоналом на
    Кавказ (жена по специальности учительница, а затем училась в театральном институте).
    Немцы захватили часть эвакуированных и завернули обратно.
    Жена - черкешенка (адигейка) мы поженились 1932 летом; сын Юрий
    родился в 1933 году осенью, во время большого искусственного голода на Кубани. Голод
    забрал много жертв, на самой Украине у семи миллионов, на Кубани примерно
    полтора миллиона - из трех с половиной или четырех.
    Немцы провозгласили эвакуацию всех мужчин; забыл, кажется, до 55 лет; полиция
    выискивала - кто остается.
    Мы уезжали 29 января 1943; все говорили: это на неделю-другую, скоро
    вернемся.
    Было холодно и снежно. Немногие решался брать семью в открытые зимние
    степи с метелями. Я тоже покинул город сам.
    Поезд скоро стал. Шли пешком: часть дороги отбыли на тягаривци (подвозил
    немец, отправлял большие электромоторы).
    Достались в «чушки» - заминированный по сторонам полосу Широчин более десяти метров,
    а длиной, наверное, четырнадцать километров, - точно не помню! - Она
    врезается в воды Азовского моря по направлению к крымскому берегу, к Еникале,
    где было когда турецкое укрепление.
    Морские течения несла массу льда: мы по ней настилали доски и шли к чистой
    места: встретить какой-нибудь катер.
    Из людей, переходивших впереди много погибло.
    Поздно вечером повезло перебраться мы заработали переезд, разгрузив
    строительное дерево с пароплавика и перенеся его по дощатой дорожке на море - до
    пристани на острие «чушки».
    На другой день немцы выстроили нас как пленных; дали по ржаной буханки на двух и
    колонной повели на вокзал; погрузившы в товарные вагоны, повезли через Крым и далее
    - Через Украину, на открытых платформах при морозе и ветру, с остановкой в
    Кривом Роге. Пешком переходили мы через Днепр, при Днепрострое, что его тогда
    ремонтировали итальянцы.
    Далее остановка была в Белой церкви, Киеве, Варшаве (здесь «санитарная обработка»), и
    наконец прибыли в Берлин.
    Там нужен был корректор в типографии украинского издательства, и его
    администрация получила разрешение взять меня. Из категории «остарбайтеров» не
    освободили чиновники Остминистериюму, но разрешили не носить нашивки «ОСТ».
    Жил я в комнатке при самом помещении издательства. Берлин тогда уже начинал
    гореть под бомбежками, и я одновременно выполнял противопожарные обязанности в
    помещении.
    После ярости фронтовых пространств и жестокости немецкого управления на Востоке -
    очень поразило характер жизни в самой Германии: люди в основной множестве
    своей вежливые и внимательные, феноменально трудолюбивые и твердые в обещаниях, сострадательны,
    неутомимы в сохранении чистоты и порядка: это было огромное хорошо открытие для меня
    - Там, среди обычного населения, в таких необычных обстоятельствах горящего
    Берлин, я нашел мою заветную «фаустовское» Европу. Немцы в преобладающем массе
    своем были огорченные всей военной авантюрой нацистов.
    Хотя встречались очень жестокие: прежде надзиратели лагерей, они травили псов
    на наших «остивцив», гоня на работу, и били в кровь. Уже не говорю о кацеты -
    с их людоедским ладами.
    Весь Берлин горел все сильнее; воздушные атаки бывали днем и ночью. Бомбы
    дважды разбивали помещения издательства; все горело от фосфора до-конца.
    Переехали на окраину города.
    В эти годы (от 1943-го) я снова начал постоянно писать стихи.
    Жизнь на «предельных ситуациях», чтение новых книг, недоступных ранее,
    прежде всего - религиозных, посещения церкви, а больше долгие размышления в одиночестве
    совершенно изменили взгляды. Самым драгоценным приобретением была Библия в переводе
    Кулиша: ее подарил выдающийся наш артист-художник Эдвард Козак.
    Я и сейчас храню ее.
    Писал я также эссе: часть их включил теперь в книгу «Земля садоводческих»
    (Недавно напечатана).
    Началась эвакуация из Берлина. Стихи я переписал очень мелко, чтобы держать в
    кармане и не потерять. Ночью, после бомбардировки, уехал в Ваймара и там жил с
    многими нашими земляками в Гердер Шуле; спали на полу.
    Там встретили мы первые американские танки, занимавшие город. Но скоро Тюрингия
    отдана была в советскую зону; пришлось отходить дальше на запад.
    Пешком прошел около 1000 километров. За месяц путешествия временем подвозили авто
    получили наши земляки.
    В пути прятались от ловцов с репатрияцийних комиссий: они выглядели на всех
    перекрестках.
    Ночевать приходилось то в сене, то на полу в пустой школе, то в шалашах за
    деревнями, а иногда немцы гостеприимно принимали в свои дома.
    Наконец перед глазами - Авгсбург. Там нашлось пристанище на окраине, на территории
    заброшенного кирпичного завода, в широкие яме, где в бараках размещался
    Украинская лагерь. Места свободного не было. Из досок я сбил низенький ящик и там
    ночевал.
    На зиму лагерь переселили американцы в красивые дома Сомме-касерне: начался более
    благоустроенный быт.
    В годы жизни в лагере «ДиПи» я писал стихи, эссе; составил роман «Рай» - он,
    правда, весь проникнут горечью тогдашнего состояния и полемичность
    напивприречених - под постоянной угрозой выдачи; это сдвинулось повествовательные линии в
    произведении, писаному в коридоре на подоконнике, потому что в небольшой комнате с кроватями в
    два этажа было слишком тесно и шумно.
    Стихи, преимущественно среди природы, за пределами лагеря, составлялись более независимыми.
    Лагерь переведены в Ляйпгайм. Но некоторое время я прожил, выехав оттуда, в
    Нойбурзи, возле Дуная. Придя в Ляйпгайм, получил сообщение на выезд за
    океан. Имея разбитое здоровье, боялся ехать в Америку: в ней можно было в то
    время найти только тяжелый труд, как писали наши земляки, и я не был уверен,
    выдержу - не свалюсь. Поэтому согласился на предложение молодых людей * (* Упивци - с
    ОУН (р)): пешком перейти «на черно» границу Франции, там иссякнет труд преподавателя
    в украинской школе, недалеко от Парижа.
    Я с дней своей юности был «парижоман»; наиболее любил французское искусство и
    переводил французские стихи.
    Пешая авантура была очень тяжелая, с ночевками на мокрой лесной глине в горных
    лесах, под дождем, с бесконечными слепыми путешествиями. Французская полиция поймала в
    поезде, который шел на Париж. Нас судили и посадили в тюрьму. Я не имел выбора и
    шел без малейшего недоброго умысла, без всякой скрытой цели, просто - с
    отчаяния, как спасается человек, лишенный годами всего, хотела куда выбиться
    с последней искрой надежды: о творчестве.
    Окрестность моей любимой «Прекрасной Франции» обернулась в то время крайне
    грубой процедурой допросов, которая не была пропорциональна к нарушению закона, в
    почему я со спутниками действительно провинился. Но судья из Саарлянда был очень хороший
    человек, с мудрой сдержанностью - он «припаял» немного. Мы с ним, при всей
    великоторжествений обстановке места его, высоко на горе: места сторожа законов,
    одетого в мантию, - даже немного «поторговались» о сроке заключения. Я
    ему доказывал, что переход границы не такой уж и большой грех, ибо, наконец, в
    вечности неба над нами нет границ между странами или зонами - американской,
    французском и т.д. На это господин судья резонно ответил мне, что, к сожалению, мы живем
    не на небе, а на земле, и за такие вещи, которые я со спутниками совершил, таки
    полагается тюрьма.
    Когда мы отсидели в какой-то старой крепости, нас отвезли к границе и выпущен.
    Позже в лагерь пришло официальное разрешение на въезд в Париж, но я имел большое
    оскорбления от разорения найомриянишого образа моей жизни. Решил ехать в Америку:
    надеясь, что там найдется место под солнцем и, возможно, такая судьба
    написана мужу на огненных зорях; как каждому своя. И не ошибся.
    Уже в Ляйпгайми начал новую книгу лирики, которую продолжил во время переезда в
    Америки и получившей название «Океан» (И ТОМ; начало его в немецком переводе
    вышел под названием «трояндно роман»).
    В Америке, во время тогдашнего безработицы, сначала топил паровики обогрев в
    подвалах, возя углей тачками, потом мыл стены, окна и полы в госпитале
    католического монастыря Святого Креста.
    Некоторое время работал над историей украинской литературы, при издательстве
    «Пролог»; к печати успел приготовить часть труда - она появилась под названием
    «Хлебопашцев Орфей, или Клярнетизм», - когда я отошел от издательства.
    Лето прожил в монастыре отцов Василиан, возле океана в Гленкови; работал над
    поэмой.
    Был болен; придя в город, написал книгу «Правда Кобзаря», обрабатывал ее
    в Таннерсвили, в Кетскильських горах: в доме приятеля, выдающегося артиста-маляра
    Л. Кузьмы. С его семьей мы летом жили на вершинах гор, в лесу, кладя на ночь
    камни под голову. Он там рисовал свои магически реалистичные пейзажи, как и его
    жена - его ученица. Я тоже пробовал рисовать, но больше работал над II
    частью «Океана».
    Потом сложил повесть «Желтый князь» (в основе - события 1933 года). Прорабатывал
    ее, как и «Океан», в горах, на жилище «Верховина»: собственность Братского союза
    рабочих-украинский. Повесть вышла в 1963 году.
    Это моя вторая прозаическая вещь; первая, «Рай», изданная в Америке 1953 года.
    Сборник небольших религиозно-философских эссе, большая часть которых шла в радио
    «Свобода» как серия «Воскресных разговоров", - вышла в свет под заголовком «Всадник
    неба ».
    Книга избранных стихов «Лирник», занимающий стихи, написанные за 25 лет,
    появилась на мое шестидесятилетие: в 1968 году.
    Несколько лет был редактором украинского отдела радио «Свобода» в Нью-Йорке;
    по причине нездоровья муссов отпроситься (хлопоты с недугом глаз и кровеносных сосудов).
    Перевел шекспировского «Короля Лира»; имел целью некоторую обнову стилистических
    строев украинского литературного языка.
    Перевод был принят к печати в летних номерах журнала «Современность» / Мюнхен / и
    вышел затем отдельной книгой.
    Прежде перевел «Апокалипсис»: для украинского издания Библии (в Риме).
    Окончил строфический (стихотворный) роман «Свидетель»: четыре пьятсотсторинкови тома.
    Другие произведения, изданные или подготовленные к печати «Кавказ» (судьба империи),
    драматическая поэма, четыре тома, «Океан», лирика, три тома, «Судный степь», эпическая
    поэма, один том - приурочена к тысячной годовщины крещения Украины-Руси;
    «Царство», псалмични сонеты, один том, «Лирник», избранные стихи и поэмы, два
    тома, второе издание, «Души едемитив», роман, «Спокутник и ключи земли», роман
    из украинского быта в Америке, «Земля садоводческих», антология эссе о
    искусство и литературу, два тома, «Хозяин города», пьеса («Мертвый угол»
    Украинский номенклатуры).
    Моя биография, против обычного жизненного положения, сложилась неудачно. Но так
    человек тем освобождается от вязания связями, незгодженимы со свободным
    выражению чувства и мысли в образе простой и доброй красоты, ее надо с
    постоянными трудами искать. Хотя она везде заключена, как в зерне, в правде - с
    нее раскрывается для каждого, и жизнь получает оправдание при всех размолвки.

    Украинское слово - Т. 2. - М., 1994.
    • Комментариев: 0
    • Просмотров: 1103
    Дополнительно
    Комментарии к записи
    Добавить свой камментарий